Інформація призначена тільки для фахівців сфери охорони здоров'я, осіб,
які мають вищу або середню спеціальну медичну освіту.

Підтвердіть, що Ви є фахівцем у сфері охорони здоров'я.



СІМЕЙНІ ЛІКАРІ ТА ТЕРАПЕВТИ

НЕВРОЛОГИ, НЕЙРОХІРУРГИ, ЛІКАРІ ЗАГАЛЬНОЇ ПРАКТИКИ, СІМЕЙНІ ЛІКАРІ

КАРДІОЛОГИ, СІМЕЙНІ ЛІКАРІ, РЕВМАТОЛОГИ, НЕВРОЛОГИ, ЕНДОКРИНОЛОГИ

СТОМАТОЛОГИ

ІНФЕКЦІОНІСТИ, СІМЕЙНІ ЛІКАРІ, ПЕДІАТРИ, ГАСТРОЕНТЕРОЛОГИ, ГЕПАТОЛОГИ

ТРАВМАТОЛОГИ

ОНКОЛОГИ, (ОНКО-ГЕМАТОЛОГИ, ХІМІОТЕРАПЕВТИ, МАМОЛОГИ, ОНКО-ХІРУРГИ)

ЕНДОКРИНОЛОГИ, СІМЕЙНІ ЛІКАРІ, ПЕДІАТРИ, КАРДІОЛОГИ ТА ІНШІ СПЕЦІАЛІСТИ

ПЕДІАТРИ ТА СІМЕЙНІ ЛІКАРІ

АНЕСТЕЗІОЛОГИ, ХІРУРГИ

"News of medicine and pharmacy" 18(225) 2007

Back to issue

Умение думать

Authors: Ион ДЕГЕН

Sections: Medicine. Doctors. Society

print version

Мы продолжаем публиковать главы из книги доктора медицинских наук, ветерана Великой Отечественной войны Иона Лазаревича Дегена «Наследники Асклепия». Воспоминания о собственных достижениях и ошибках, случаях из жизни медиков и различные наблюдения, размышления о роли и предназначении врача в жизни современного общества не оставят равнодушным вдумчивого читателя.

О защитных силах организма мне было известно уже в студенческие годы. Влияние высшей нервной деятельности на эти силы подчеркивалось на всех лекциях наших профессоров. Павловский нервизм, доведенный до абсурда, вбивался в наши головы, как гвозди в доску. Лечение сном стало не просто популярным, но обязательным. Не знаю, лечили ли сном сифилис. Но один киевский хирург (по совместительству в ту пору популярный писатель) в течение трех месяцев лечил сном больного с переломом бедра. Вероятно, он считал сон такой мощной панацеей, что даже не осуществил пусть самой примитивной, на солдатском уровне, иммобилизации отломков. Естественно, они не срослись. В отличие от этого хирурга, кандидата медицинских наук, работавшего хирургом во время войны, я, еще будучи юным солдатом, знал, что при переломе необходима иммобилизация. Чем угодно. Деревянной планкой. Ветками дерева. В крайнем случае — штыком. Солдату было проще. Он не знал официального нервизма и того, что перелом можно лечить сном.

Хотя случай хирурга — кандидата — писателя произвел на меня убийственное впечатление, кое-что из вдалбливаемого в меня учения о нервизме все же осело в клетках моего тщательно промытого коммунистической пропагандой мозга. При всем критическом отношении к этой так называемой науке я изредка поддавался ее влиянию.

Произошло это буквально в первые дни моей работы врачом. Молодая женщина после ампутации обеих ног тяжко страдала от фантомных болей. Ноги были ампутированы на границе верхней и средней трети бедер. Больная жаловалась на то, что она сходит с ума от невыносимого жжения в стопах и голенях. Предстояла операция — реампутация обеих культей. Я знал, что причина фантомных болей — патологические изменения в концах ампутированных нервов. И все же почему бы не попробовать гипноз? Правда, до этого случая я никогда не занимался гипнозом. Но вспомнил, как сеансы гипноза проводила профессор, преподававшая психиатрию, и решил попробовать.

Я попросил пациентку сосредоточить свое внимание на блестящей чайной ложечке, долго беседовал, уверил ее в том, что она уснет на счете «десять» и начал считать. Действительно, на счете «десять» пациентка уснула. Для меня это оказалось неожиданностью. Мне трудно было поверить в то, что я способен загипнотизировать человека. Сомнение было так велико, что я даже подумал: не закрыла ли пациентка глаза только для того, чтобы не огорчить молодого врача? Но следовало продолжить сеанс, что я и сделал. Оказалось, что больная действительно уснула и уже в состоянии гипнотического сна внимала моим наставлениям.

Сеансы повторялись. Больная засыпала уже на счете «пять». Уменьшилась интенсивность болей. Уже не было необходимости в наркотиках. Даже к обычным обезболивающим средствам пациентка прибегала все реже. Реампутация не понадобилась.

Я поверил в свои способности и все шире стал пользоваться гипнозом. Но именно в случае, в котором гипноз мог оказаться самым мощным лечебным средством, я не применил его по сугубо субъективным причинам.

В ту пору я был клиническим ординатором в первой клинике Киевского ортопедического института. Работал я сорок восемь часов в сутки: девятнадцать больных в двух палатах, плановые операции, шесть суточных дежурств в месяц в травматологическом пункте института, раз в две недели — экзамены по разделу ортопедии, для чего приходилось реферировать до двух тысяч страниц прочитанного текста. Кроме всего этого, нередко ночью раздавался стук в дверь нашего общежития, находившегося этажом ниже клиники, и нас срочно вызывали в травматологический пункт, так как кареты скорой помощи доставляли пострадавших в очередной катастрофе, а дежурные не успевали справиться с этим потоком. И вот при такой нагрузке, при таком ритме нам добавили еще одно удовольствие: обязательные занятия по павловскому нервизму.

Должен заметить, что со студенческой скамьи я с пиететом относился к имени академика И.П. Павлова и к его учению о высшей нервной деятельности. Но ЦК славной коммунистической партии избрал учение Павлова дополнительным оружием в своей борьбе с различными враждебными идеологическими лжеучениями. Почему-то еще одно дополнительное оружие — теории Лысенко и его клевретов, свирепствовавшие в то время, вызывало у меня, мягко выражаясь, брезгливое чувство. Кроме того, боролись еще с безродным космополитизмом. Следовало быть абсолютным идиотом, чтобы под этим термином не разглядеть примитивный антисемитизм. Но, вероятно, Центральному Комитету моей родной партии это для чего-то необходимо было на тернистом пути к светлому будущему. К тому же космополитизм — не наука. Другое дело — учение Павлова. Мне было просто стыдно, что вбиваемый в нас нервизм стал вызывать у меня такую же реакцию, как «учение» Лысенко и борьба с генетикой.

Последняя точка в этой эпопее была поставлена во время лекции академика Быкова, которую он читал в большом зале Киевского дома офицеров. Лекция была обязательна для врачей. Я пошел на нее без принуждения. Быков был учеником Павлова. На втором курсе института мы учили физиологию по учебнику академика Быкова. Может быть, он действительно когда-то был ученым. Но пересыпанная политическими декларациями ахинея, излагаемая академиком, была на уровне ответа на экзамене студента-двоечника, которого сейчас погонят с барабанным боем.

Когда академик умолк, из своего предпоследнего ряда хорошо поставленным командирским голосом, услышанным не только соседями, я спросил:

— Кто же ты, Иисусе, если у тебя такие апостолы?

Осторожный смех одних и возмущенные взгляды большинства были реакцией на мою выходку. К счастью, она прошла для меня без последствий. А ведь на дворе было лето 1952 года. Но в досье, аккуратно собираемом на меня в КГБ, она была зафиксирована.

И вот именно в это лето, в день, когда я был на амбулаторном приеме в поликлинике института, ко мне обратилась молодая женщина с жалобами на то, что у нее сперва нарушилась чувствительность, а затем и движения в пальцах левой кисти.

Я тщательно обследовал больную и почувствовал себя не просто неучем, а клиническим идиотом. Диагноз на основании увиденного — поражение всех трех нервов: лучевого, срединного и локтевого. Но поражены они только на уровне лучезапястного сустава. Следовательно, в этом месте должно быть какое-нибудь повреждение. А рука была целенькой, без повреждений. И не только в этом месте. Не доверяя себе, я снова обследовал больную с головы до ног. Ни-че-го! Не может быть у больной такого паралича! Но ведь он есть!

Послал больную на рентгенографию шейного отдела позвоночника. Честно говоря, не для того, чтобы обнаружить какую-либо патологию (судя по клинической картине, ее не должно было быть), а для того, чтобы я смог спокойно подумать в отсутствии больной. Рентгенограммы, как я и предполагал, не дали никаких дополнительных сведений, а времени, даже будь его в десять раз больше, оказалось недостаточно для появления каких-нибудь продуктивных мыслей. Я проклинал себя за беспомощность и невежество.

Сам по себе паралич кисти у молодой женщины — трагедия. Но трагедия умножалась многократно, так как молодая женщина была скрипачкой. И не просто рядовой скрипачкой. Даже не просто солисткой. Через три дня она должна была поехать в Париж на конкурс Маргариты Лонг и Жака Тибо представлять Советский Союз на этом одном из самых престижных соревнований музыкантов. Какой же скрипачкой должна была быть еврейка, чтобы в ту пору ее выбрали в Киеве для поездки на конкурс в Париж?

Я позвонил в клинику моему шефу, профессору Елецкому, и попросил его проконсультировать больную. Профессор ответил, что сможет проконсультировать не раньше чем через три дня.

— Но, Александр Григорьевич, через три дна она должна быть в Париже!

— Я понял, — спокойно ответил профессор. — Поймите и вы, что при описанном вами состоянии, даже будь я волшебником, за три дня не смогу вылечить паралич. Поэтому выдайте больной справку, освободите ее от работы, от поездки, от конкурса и назначьте ей витамины.

В течение трех дней я безрезультатно копался сперва в институтской, а затем в Центральной республиканской медицинской библиотеке, пытаясь найти хоть малейший намек на то, что произошло у моей пациентки.

Через три дня профессор Елецкий осмотрел больную. Почти год работы в его клинике несколько разочаровал меня. Не таким я представлял себе профессора. Нет, в отсутствии знаний, в непрофессионализме его нельзя было упрекнуть. Ортопедию и травматологию он знал превосходно, так же как и хирургию. Все-таки ученик выдающегося профессора Спасокукоцкого. Но только во время операций, которые он делал без блеска, иногда трясущимися руками, да еще во время экзаменов, которые я ему сдавал, в нем просыпался настоящий врач. Именно просыпался, потому что во всей остальной его деятельности ощущалась сонливость то ли безразличного, то ли уставшего человека.

К пациентке профессор отнесся весьма доброжелательно.

— Ваш случай, дочка, к ортопедии не имеет никакого отношения. Вам следует обратиться к невропатологу. Кстати, Ион Лазаревич, почему бы вам не показать вашу пациентку Оскару Ароновичу?

В книге «Портреты учителей» я описал Оскара Ароновича Рабиновича, блестящего невропатолога, талантливого человека. Только спустя два дня, в понедельник я смог показать ему больную. К тому времени уже начался конкурс, к которому моя пациентка, увы, уже не имела никакого отношения. Меня поразило то, что в отличие даже от профессора Елецкого (о себе я и говорить не должен), осматривавшего пациентку не менее получаса, сбор анамнеза и осмотр заняли у Оскара Ароновича не более пяти минут. Он попросил больную подождать в коридоре и обратился ко мне:

— Эх, Иона, Иона. А ведь вы владеете гипнозом. В течение одного-двух сеансов вы могли излечить больную и обеспечить ей участие в конкурсе.

— От чего излечить?

— Как? Вы еще не поняли? Это же банальнейший случай. Истерический паралич в чистом виде. Один-два сеанса гипноза — и всех делов. Неужели не хватило вашего знания анатомии, чтобы сообразить, что нет такой органики, которая только на периферии, только на кисти может поразить все три нерва? Уточню свою мысль. Может быть такая органика: тяжелейшее ранение в области лучезапястного сустава. Но скажите, Иона, вы обнаружили у нее такое ранение? Как же вы со своими знаниями не сообразили, что девочка испугалась конкурса! А вы бы не испугались? Шутка ли! Киевскую еврейку в такую замечательную пору посылают в Париж представлять страну советов на конкурсе Маргариты Лонг и Жака Тибо! А вдруг она не станет победительницей или даже дипломантом. Вы представляете себе, что в таком случае ждет ее после возвращения? Бедная девочка. У меня не только истерический паралич возник бы. Я бы просто окочурился от инфаркта. Проведите несколько сеансов гипноза, и все будет в порядке. Думайте, Иона, думайте. Вы же врач. Хорошо оперировать после небольшой тренировки может и сапожник. Я с уважением отношусь к этой профессии, как и ко всякой другой. Но врач, Иона! Самое главное у врача — умение думать, ну и, разумеется, сострадание. Но одно сострадание без умения думать никогда не сделает из человека врача.

Истерический паралич! Я же знал, что существует такая патология. Как же мне не пришло это в голову? Оскар прав. Я ведь видел, что нет никакой органики, могущей поразить все три нерва. Меня не утешало даже то, что и профессор не поставил диагноз. Больную я попросил прийти на следующий день, чтобы начать сеансы гипноза. Но в лечении уже не было необходимости. На следующий день ко мне пришла совершенно здоровая молодая женщина. С удивлением она рассказала, что, проснувшись утром, обнаружила нормальную чувствительность пальцев, которые оказались замечательно подвижными. Радости ее не было границ. Уже перед концом беседы я спросил, есть ли у нее какие-нибудь сведения о конкурсе. Да, ответила она, к сожалению, наш скрипач не попал во второй тур. А еще через несколько дней она в благодарность неизвестно за что с блеском сыграла мне интродукцию и рондо-каприччиозо Сен-Санса и еще несколько произведений, исполнить которые так мог только виртуоз. Но исполнительская деятельность ей была заказана. Лет двадцать спустя она, преподаватель Киевской консерватории, обратилась ко мне по поводу органического заболевания. Мы не говорили о лете 1952 года. Но я все время чувствовал себя виноватым в ее печальной судьбе, в ее не сложившейся жизни, в несостоявшемся таланте.



Back to issue